Унылый Совок/Пятиминутка реальности

Это подстатья к статье Унылый Совок. Плашки и страницы категорий здесь не нужны.

Научный подход к вопросу

Как и смежные тропы, «Унылый Совок» является причудливым сплавом реальности и вымысла. Ситуация усложняется тем, что в разные периоды существования СССР градус унылости сильно варьировался. Образ серого и тоскливого государства, как несложно догадаться, восходит к эпохе застоя: говорить про ГУЛАГ и массовые репрессии к тому времени было уже неактуально, жизнь стала сравнительно безопасной и стабильной, но на первый план вылезли системные бытовые и культурные недостатки, которые со временем только усугублялись.

Уровень жизни во многом зависел от географии (т. н. категории снабжения). В Москве, Ленинграде, столицах союзных республик и закрытых наукоградах снабжение было неплохим. Но чем дальше в провинцию, тем суровее становился дефицит и тем чаще возникала необходимость «доставать» относительно редкие товары окольными путями — через знакомых или спекулянтов.

Между тем, базовые потребности советского гражданина в общем и целом всё-таки удовлетворялись. Для поколений, переживших Гражданскую войну, коллективизацию и Великую Отечественную, это время и вовсе могло показаться золотым веком. Благодаря массовому образованию в Союзе большинство населения получило реальный шанс выбирать занятие по способностям, а не по происхождению: социальные лифты работали, и вчерашний крестьянский сын действительно мог стать лётчиком, инженером или партийным функционером. Начиная с 1930-х годов у людей появилось нормированное свободное время и инфраструктура для его проведения: клубы, кинотеатры, библиотеки, бесплатные детские кружки, массовый спорт. В послевоенный период стали широко доступны внутренний туризм и санаторно-курортный отдых (а для передовиков и проверенных лиц — и поездки в страны соцлагеря).

Но тут сработал закон, о котором писал Маслоу: после того, как общество решило базовые проблемы выживания, потребности ожидаемо вышли на более высокий уровень. К концу 1940-х удалось победить голод, в 1960-х хрущёвки смягчили жилищный кризис, но вот удовлетворить растущие материальные и эстетические запросы плановая экономика не смогла. Производство товаров народного потребления всегда финансировалось по остаточному принципу, а негосударственный сектор (промысловые артели, шившие одежду и делавшие мебель) был ликвидирован ещё при Хрущёве.

В результате почти всё позднее советское время прошло под знаком тотального дефицита. Ощущался острый недостаток модной одежды (выкручивались, с трудом добывая джинсы у фарцовщиков или вышивая на коленке по выкройкам из журнала «Бурда»), красивой обуви, «продвинутых» детских игрушек. Не хватало современной бытовой техники, а дизайн интерьеров и производимой продукции часто находился в зачаточном состоянии. Свою роль играло и то, что пропаганда не могла внятно объяснить, почему советский человек должен стоять в бесконечных очередях за румынской стенкой или финскими сапогами, пока из каждого утюга рассказывают про надои, покорение космоса и братскую помощь странам Африки.

С культурной жизнью всё было не так уныло, но весьма неоднозначно. С одной стороны, с классикой всё было прекрасно: золотой фонд мировой литературы переводился первоклассными мастерами и издавался многомиллионными тиражами (хотя за хорошими книгами тоже стояли в очередях и сдавали макулатуру). Государство активно просвещало массы. С другой стороны, над искусством довлела идеологическая цензура и «диктатура хорошего вкуса», насаждаемая консервативными худсоветами.

От артистов в обязательном порядке требовали патриотического репертуара — песен о Ленине, партии, комсомоле и стройках. И хотя гении вроде Дунаевского, Блантера или Давида Тухманова могли даже по госзаказу написать стопроцентные хиты («День Победы», «Я, ты, он, она...», гимн Олимпиады-80), львиная доля такой «идейно правильной» продукции представляла собой невыносимо казённую скуку.

Худсоветы упорно игнорировали тот факт (описанный ещё правилом Парето), что спрос на высокое и сложное искусство предъявляет от силы 20 % населения. Остальным нужно что-то более приземлённое, развлекательное и простое, вплоть до аналогов матерных частушек (вспомним солдат из «Швейка», которые вместо патриотических маршей на музыку Гайдна предпочитали петь пошлые куплеты). Эстраду жестко фильтровали от рока и западных веяний. Из-за этого молодежи приходилось тайком переписывать зарубежные кассеты, заложив основы отечественного пиратства. А когда в Перестройку шлюзы открылись, на оголодавшую публику хлынула не только мировая поп-культура, но и совершенно вульгарная, зато «своя в доску» попса вроде «Ласкового мая», которая при советской власти не прошла бы ни одну комиссию, но зато идеально попала в народный запрос.

Подводя итог: в СССР было весьма неплохо с базовой социалкой, классическим образованием и централизованной организацией досуга, но очень тяжело с бытовым комфортом, модой, поп-культурой и свободой самовыражения. Из этого контраста и родился образ пусть стабильного и относительно безопасного, но серого и монолитно-тоскливого, как бетонная стена, общества, в котором жить можно, но всё время хочется чего-то поярче.